В Москве жара. Вокруг фонтана в одном из скверов прогуливаются приятные молодые люди. Кто-то играет на гитаре, кто-то набирает текст на экране планшета, чуть поодаль принимают поздравления парень во фраке и девушка в белом платье. Единственное, что отличает происходящее от обычных майских посиделок – обилие белых ленточек. Это и есть протестное движение, которое вновь захватило столицу после столкновений с ОМОНом 6 мая, произошедших во время оппозиционного «Марша миллионов». Вначале народные «бессрочные гуляния» проходили на Чистых прудах, затем на Кудринской площади. По последним данным, протестующие находятся в поиске нового места для лагеря. Александр Бикбов, социолог и научный координатор исследовательского коллектива НИИ митингов, провел с Le Courrier de Russie вечер на «баррикадах».
Le Courrier de Russie : Протестное движение последних месяцев часто сравнивают с волной демонстраций в СССР в конце 80-х начале 90-х годов. Тогда массовое недовольство граждан во многом поспособствовало распаду страны. Насколько подобные параллели себя оправдывают?
Александр Бикбов: Действительно, сегодня мы наблюдаем активизацию массовой протестной деятельности. Она напоминает о том, что происходило в стране в 1987-1993 годах. Но ожидания демонстрантов существенно разнятся. Главным лозунгом движения 1980-х годов были тотальные перемены. Лозунг движения последних месяцев – за стабильность, но честную. Требования демонстрантов 1980-х носили по-настоящему радикальный характер. Доказательством тому является эволюция форм протеста – вплоть до захвата Останкино в 1993 году как главного информационного бастиона власти. Телецентр и сегодня рассматривается как оплот режима, но мало кто без оглядки предложит его штурмовать. Сегодня в движении очень сильна самоцензура на заявления революционного толка и на тему насилия. А те, от кого можно было ожидать радикализма – в частности, от крайне левых активистов – приняли умеренные требования гражданских участников и вступили в насыщенный диалог и сотрудничество.
LCDR: Однако на «Марше миллионов» 6 мая произошли серьезные столкновения митингующих с ОМОНом. В результате пострадали 30 полицейских. Около 400 активистов было задержано. Можно ли рассматривать подобное событие как признак радикализации протеста?
А.Б.: Можно, но с оговорками. Формально радикализация выражалась в прямом физическом противодействии ОМОНу. Но подобного гражданского ответного насилия не избегают большие демонстрации в любом европейском городе. В действительности, ответственность за произошедшее лежит на ОМОНе и его начальстве. Даже если бы в одной из точек митинга произошла провокация, ничто не отменяло обязательного профессионального спокойствия, которое ОМОН должен был сохранять во всех других его точках. Мы же были свидетелями неселективного насилия ОМОНа, обращенного в том числе против подростков, пожилых, женщин.
Акция 6 мая вызвала шок, потому что за период с декабря по март сформировалось представление о митингах как о приятной прогулке, обходящейся без физического насилия. 6 мая было немало людей, пришедших на митинг с детьми. Когда ОМОН стал в случайном порядке выхватывать и избивать мирных демонстрантов, это произвело очень сильный эффект. Однако люди, которые пережили подобное насилие, не взяли в руки оружия. Акция «бессрочных гуляний», то есть собрания протестующих в соответствии с тезисами Махатмы Ганди о ненасильственном сопротивлении, – прямой ответ ОМОНу. Вместо баррикад и коктейлей Молотова – бесплатная кухня и оживленные дискуссии.
LCDR: Почему только сейчас протестующие перешли к реальному обсуждению проблем, против которых они выступают с декабря?
А.Б.: Месяцы митингов не сформировали пространства общения. Поначалу коммуникативную функцию выполняло множество изобретательно выполненных плакатов. Это был способ представить себя, но также — наладить первый контакт в пустоте анонимности. Однако очень быстро роль организующего центра митингов и движения в целом перехватила центральная сцена с громким звуком, которая блокировала диалог между участниками. Лидеры хотели предотвратить возможную дезориентацию участников. Они полагали, что люди сами не разберутся в смысле происходящего. Такая тактика в какой-то момент привела к всеобщему разочарованию самопровозглашенными лидерами. Многие митингующие приходили на акции выразить собственную позицию, и не всегда речи «лидеров» соответствовали их представлениям о происходящем. Но вместе с разочарованием пришел и опыт самоорганизации.
LCDR: В чем конкретно проявилась самоорганизация?
А.Б.: Появление первого лагеря 7 мая на Чистых прудах никто не предвидел заранее: ни активисты, ни гражданские волонтеры, ни многочисленные наблюдатели и комментаторы. Протестное движение перестало быть митингами выходного дня – между походами на работу. По аналогии с американским движением Occupy Wall Street, возле памятника поэту Абаю Кунанбаеву на Чистых прудах был разбит лагерь «ОккупайАбай». Поначалу люди приходили группами друзей и общались между собой, через два дня они уже двигались от дискуссии к дискуссии, а еще через два дня приносили плакаты, вроде «Я живу в Кунцево. Кто еще оттуда? Давайте знакомиться». Левыми художниками и активистами была создана Ассамблея, как в европейских и американских городах, на которой каждый вечер мог высказаться любой участник лагеря.
LCDR: Какую роль в создании лагеря сыграли лидеры мнений – Навальный, Удальцов и другие?
А.Б.: С начала «гуляний» известные персоны потеряли возможность капитализировать протестный процесс в свою пользу. С исчезновением центральной сцены и началом тактической координации в городе ориентирами общественного движения перестали быть Удальцов или Собчак, ими стали хэштеги твиттера и прямые трансляции с мобильных устройств. Организаторами жизни самого лагеря – ответственными за кухню, электричество, wi-fi, туалеты – стали работающие люди, часто не принадлежащие ни к одной из политических групп. А так называемые лидеры мнений – Собчак, Яшин, Немцов – появляются здесь точечно, только чтобы помочь в конкретной ситуации, проинформировать о чем-либо или дать очередное интервью. Благодаря дискуссиям, ассамблее, театру, любительской музыке возникло, наконец, реальное пространство общения. В нем люди нащупывают смыслы происходящего, ищут единомышленников, полемизируют. Формируется в греческом смысле «полития» – общение, полис, где действуют свободные, инициативные и взаимозаинтересованные люди.
LCDR: Чего сегодня добиваются люди, собирающиеся в такие лагери в центре столицы?
А.Б.: Главными требованиями декабря были «Перевыборы!» и «Долой жуликов!». Когда люди поняли, что этого им добиться не удалось, они стали требовать изменения государственной системы: введения честных судов, не коррумпированной армии и полиции. Лозунг «Россия без Путина», который так часто был слышен с декабря по март, звучал в этом контексте вполне логично – ведь, согласно Конституции, он и является гарантом всей системы.
В эти месяцы у митингов еще не было социальной повестки. Более того, спикеры со сцены старательно ее избегали. Но по мере приобретения опыта уличной солидарности люди начали мыслить все более социально. А обладатели различной политической чувствительности стали спонтанно сходиться в некой зоне компромисса. В последних интервью либералы говорили уже не только о либерализации экономики и демонополизации госпроизводств, но также о необходимости сохранения бесплатных медицины и образования. А представители левых сил выступают не только за рынок труда, гарантированный государством, но и за защиту частной инициативы в малом бизнесе. Активисты уже некоторое время назад стали осознавать, что в «гетто» узкой ортодоксии и радикальных действий невозможно ни решение социальных вопросов вместе с большинством, ни эффективная защита меньшинств. Сегодня для них открылась возможность взаимодействовать с публикой, которая может не разделять их идейных постулатов, но которая, так же, как и они, озабочена общим будущим.
LCDR: Кто же сегодня представлен в протестном движении?
А.Б.: Невозможно нарисовать единый портрет протестующего. В разрез со стереотипами, созданными СМИ, при ответе на открытый вопрос интервью очень небольшое число участников говорят о себе как о «среднем классе» и совсем мало — как о «креативном». В свою очередь, о среднем классе говорят прежде всего как о гипотетическом: «если бы он существовал, возможно, я бы им был», «теоретически я представитель среднего класса»… Объективно же, среди основных характеристик участников – большое число людей с высшим образованием и тех, кто имеет опыт управления собственной жизнью, участия в общем деле. Речь идет о гражданских наблюдателях, получивших опыт контроля власти на выборах, людях, помогающих сиротам, защитниках Химкинского и Цаговского леса, добровольцах, которые тушили пожары в подмосковных лесах и т.д. Все эти люди осознали неспособность власти осуществлять заботу в сферах, в которых она номинально призвана это делать. А появление на авансцене протестов таких медийных персонажей, как светский обозреватель Божена Рынска или телеведущая Ксения Собчак, привело в движение публику, которая никогда не поднималась из-за столиков кафе и лишь через витрины наблюдала за акциями радикалов на Чистых Прудах и Триумфальной площади. Именно в последние месяцы участвовать в протестах стало до некоторой степени модно. Несколько дней назад люди с гордостью спрашивали друг друга: «А ты уже побывал в автозаке?»
LCDR: В чем отличие протестующих от тех, кто участвовал в митингах за Путина?
А.Б.: Люди, пришедшие поддержать Путина, имеют более зависимое положение от работодателя. Это служащие госведомств или работники коммерческих предприятий, чьи работодатели находят выгоду в союзе с властью и могут принудить подчиненных к участию в официозных акциях. Некоторым за участие в митингах пообещали отгул, иных пригрозили уволить. Интересно, что было немало людей, признавшихся, что голосовали не за Путина, а их участие в официальном митинге объясняется тем, что они хотели быть на хорошем счету у начальства. Людей с Болотной отличает то, что они в большей мере управляют собственной жизнью и не желают эту возможность терять.